“Крымский гаюн”: Крымчанин об аннексии и начале полномасштабной войны

С 21-летним Скифом (позывной нашего героя) мы познакомились в белорусском Пункте несломленности в Киеве. Парень признался, что пошёл помогать, когда узнал, что его открыли белорусы.

“Я понимаю белорусов, потому что знаю, что такое остаться без Родины и знать, что ты туда не вернёшься”, — говорит он.

Скиф вырос в городе Саки в Крыму. Летом 2022 года, когда парню стукнуло 18 лет, он выехал на материковую Украину. Крымчанин говорит, что с детства был патриотом Украины.

В интервью Еврорадио он рассказал про оккупацию полуострова, начало полномасштабного вторжения и непростой выезд из Крыма.

“Любым способом избежать призыва”

В 2015 году в Киев из Крыма уехал старший брат Скифа. И парень понимал, что его переезд к брату будет “вопросом времени”. Так совпало, что Скифу исполнилось 18 лет, как раз в 2022 году.

— Особенно когда началась полномасштабка, когда по телевизору говорят, какие там бандеровцы и нацисты, моя мама, конечно же, была против. И когда всё-таки за неделю или две мама узнала, что я хочу поехать в Украину, она начала меня сначала отговаривать по-хорошему.

Но я упёртый, как бык, я сказал чётко, что нет — я в Крыму не останусь. Тем более когда ещё и повестка пришла. Мама попыталась насильно тогда меня задержать: она прятала мои документы, моё единственное свидетельство о рождении, которое было украинским.

Но я выбил свои документы с боем, и тогда мама поняла, что она проиграла эту войну, и смирилась, что я уеду. И когда ночью я пришёл с вещами, обнял её, она только спросила, куда я еду. Я сказал, что к другу с ночёвкой.

В следующий раз Скиф связался с ней уже из Запорожья.

— Ей было тяжело, но она была рада, что я всё-таки воссоединился с братом, потому что это была её маленькая мечта, чтобы мы всегда были вместе. Мой родной отец погиб, когда мне был один день, и меня всю жизнь воспитывал отчим. Он был капитаном ВВС Украины, и в 2014 году, когда пришли россияне, он вышел на пенсию. Он сказал, что не будет второй раз принимать присягу. 

Но и пойти на службу тогда было непросто. Три месяца Скиф слышал отказы: то из-за недоверия к нему как к крымчанину, то из-за неопытности. Это была зима 2023 года, когда армия была на пике. Только в 19 лет он смог попасть в добровольческий батальон “Крым”.

Скиф признаётся, что и сегодня у него не получилось до конца завоевать доверие в Украине, из-за того, что он с Крыма.

При этом на фронте такого разделения, по словам парня, нет.

— На фронте нет ни языка, ни национальности, ни места, откуда ты родом. Армия — это цельный организм, который действует целиком. И там нельзя делить людей: с Крыма ты или Донбасса, говоришь на украинском или на крымскотатарском.

Но я с этим сталкивался в цивильной жизни, когда только переехал в Киев. Я хотел снимать квартиру. Я звоню хозяйке. Мы с ней мило общаемся. Она уже готова сдать мне квартиру. И вдруг такая спрашивает: “А вы откуда?” Я говорю, что с Крыма. Ту-ту-ту-ту-ту. Всё, сбросила телефон. И таких ситуаций с квартирой было две.

В жизни надо мной скорее дружески подшучивали, что я сепар или засланный казачок. И в плане продвижения по службе тоже, все закрывают глаза на то, что я был партизаном, и на то, что у меня уже полтора года боевого опыта. По документам я восемь лет жил в России.  

Аннексия Крыма

События весны 2014 года застали тогда десятилетнего Скифа в школе, во время урока украинской литературы.

— У нас отключили свет, и учительница сказала, чтобы мы шли по домам и даже не смотрели по сторонам на то, что происходит. Прямой дорогой домой.

Скиф вспоминает, как в 2014 году жил в посёлке Новофёдоровка рядом с аэродромом Саки. Его отчим был капитаном, поэтому семья жила в офицерском общежитии прямо через дорогу от воинской части. Когда началась операция по захвату Крыма, он сидел дома без света и слышал, как по улице ездили БТРы, видел, как появились “зелёные человечки”.

Скифу было страшно, но его успокаивал старший брат: мол, это только российская провокация.

— Все знали, что это россияне. И думали, что как только в Киеве стабилизируется ситуация, они отступят. Но они не отступали. Они ломали ворота КПП на аэродроме. Наши военные получили чёткий приказ не открывать огонь, но и не впускать армию другой страны. Они забаррикадировались, но российские военные пошли на военное преступление.

По словам Скифа, российские военные использовали местных жителей. Гражданским сказали, что внутри сидят “майдановцы”, и раздали газовые гранаты, чтобы те сами “выкуривали” украинских солдат. 

— Получилось, что цивильные кидали гранаты в своих знакомых. Там был друг семьи, сослуживец отца. А среди кидающих была моя пророссийская бабушка. Она в итоге поссорила нашу семью во всеми. И мы стали семьёй-изгоями.

Скиф вспоминает также атмосферу оккупации: БТР возле дома офицеров, российского солдата с пулемётом, который высматривал окна, автобусы с людьми с триколорами, которых привозили на центральную площадь для телевизионной картинки.

— Я тогда узнал, что такое пропаганда, я был её свидетелем. Стоят журналисты, говорят, что “жители Крыма хотят в Россию”. Сняли репортаж, упаковались, сели в автобус и уехали.

Скиф рассказывает, что когда в посёлке восстановили электричество, то по телевизору шли только три российских канала. А там уже говорили, что это сами крымчане взяли оружие и решили отделиться от Украины.

Российская школа

Школа, в которой учился Скиф, быстро стала российской. Занятия возобновили с восстановлением электричества. Скиф помнит, как в класс пришли двое мужчин и спросили, кто хочет изучать украинский язык. Руку подняли только он и ещё одна девочка.

— Они посмотрели и сказали: “Мы увидели, что никто не хочет — украинский язык отменяется”.

В то же время поменяли все украинские таблички и текст гимна Украины на гимн России. А в каждом кабинете над доской повесили портрет Владимира Путина.

— Я не помню, чтобы при Украине над доской висел Янукович. А при России в каждом кабинете висел Путин. Какое-то время даже рядом с Тарасом Шевченко в классе литературы. Потом уже появились Пушкины.

По словам Скифа, часть учителей уволилась, а часть “переобулась”. В школу также приехало много новых учеников — в основном из семей военных: из Москвы, Краснодара, Ростова, с Донбасса.

— С донецкими мы хорошо общались, а с россиянами плохо, потому что у нас просто была несостыковка культур. Во-первых, россияне делали такое, чего мы себе позволить не можем. Например, приставали к нашим девушкам или там вели аморальный образ жизни. Первыми в моём классе, кто начал курить и бухать, были россияне из Москвы, и начали подсаживать всех наших.

В школе было всего двое крымских татар: Скиф и ещё один парень. Но в других школах, где их было больше, отношения с приезжими россиянами складывались ещё напряжённее.

— Они сами приехали, но называли приезжими нас. Вот такой парадокс.

Крымские татары

Скиф рассказывает, что после аннексии Крыма изменения затронули и крымскотатарскую культуру. 

Уже в 2014 году закрыли телеканал ATR — единственный крымскотатарский канал. Сначала его подвергли жёсткой цензуре, а затем полностью убрали из эфира.

Постепенно исчезал и крымскотатарский язык: его почти убрали из школ, оставив лишь как добровольный предмет, а целиком крымскотатарские школы остались в основном только в сельской местности (с началом полномасштабной войны язык начали убирать даже из крымскотатарских школ). Историю Крыма в учебниках “сильно почистили”.

Если раньше надписи на зданиях дублировались на трёх языках (украинском, русском и крымскотатарском), то после 2014 года всё стало только на русском. Но люди продолжали разговаривать на крымскотатарском. 

Под ограничения попали и праздники. По словам Скифа, раньше на улицах открыто праздновали Курбан-байрам и Ураза-байрам, а также ежегодно выходили на митинги 18 мая — в День памяти депортации крымских татар. После 2014 года такие акции запретили.

— Нам сказали, что мы можем это делать внутри семьи, но на улицы выходить нельзя.

Официальная риторика называет депортацию 1944 года “добровольным выселением”. Скиф же говорит, что почти у всех его друзей родители познакомились в Кыргызстане или Таджикистане.

— Наверное, у каждого крымского татарина бабушка или дедушка были подвержены депортации. 

А после начала полномасштабной войны Скиф стал свидетелем “тайной депортации” своего соседа, у которого на воротах была нарисована тамга — крымскотатарский герб.

— В один день вижу, что тамга закрашена серой краской, а через две недели там уже жила новая семья, из “ДНР”. Никто не знает, куда их отправили и почему. Хотя причина очевидна — они были националистами.

По словам нашего героя, таких людей могли вывозить в дальние регионы России. Но официальной информации об этом нет, и соседи боятся даже обсуждать подобные случаи.

Партизанство на полуострове

Скиф учился в техникуме на плотника. В то время, когда он должен был заканчивать и думать о взрослой жизни, началась полномасштабная война и партизанство.

Никто в его окружении не ожидал полномасштабной войны. Сам же крымчанин ещё за несколько дней до начала видел колонны российской техники. Отправил видео брату, но тот считал это только провокацией, мол, “никому не выгодна война в XXI веке”. 

Через два дня началась полномасштабная война. Его разбудил тот же брат. 

— У меня началась жёсткая паника, тряслись руки. Я понимал, что сейчас надо что-то делать, надо как-то помогать.

Скиф начал готовиться к сопротивлению. Он собрал стеклянные бутылки и за несколько часов сделал два ящика коктейля Молотова, собираясь атаковать военную технику. Но брат остановил его и объяснил, что этим парень ничего не добьётся, а только подставит местных жителей, которых начнут подозревать. 

Вместо этого брат прислал ему контакты проукраинских телеграм-каналов и бота, через который можно было передавать информацию украинским службам. Через комментарии в одном из каналов Скиф нашёл человека, который помог ему связаться с подпольем. Так он смог установить контакт с крымскими партизанами и начал сотрудничать с подразделением, связанным с батальоном “Крым”.

— Ларьки с шаурмой, с матрасами, со сланцами прямо на сваях стоят на песке в двух метрах от моря. Настолько всё смешно, что даже волны попадают в эти магазины.

Он также рассказывает, что участок побережья возле водозабора постепенно застроили дачами российских военных. Место, где раньше можно было свободно отдыхать, оказалось закрыто.

Другие примеры — из города Саки. С советских времён символом города был большой памятник бронтозавру. Он стоял на островке в искусственном озере и был популярной городской достопримечательностью.

— Все туда приходили, фоткались. Потом, когда пришла Россия, сначала они обнесли бронтозавра забором.

После аннексии территорию сначала огородили, затем превратили озеро в платный бассейн. Проект оказался неудачным, а памятник полностью снесли.

Ещё одно изменение коснулось солёного озера в Саках, известного своими лечебными грязями. Раньше там был свободный дикий пляж. Но россияне построили набережную за забором из бетона и щебня.

В целом на полуостров приезжали в большинстве туристы из России, и многие места начали коммерциализировать: у моря появились платные беседки, а привычные свободные пространства исчезали.

— Крым потихоньку превращается в проститутку, которую красиво одевают, чтобы дорого продать. Именно самой красивой природы, которая была изначально, в Крыму почти не осталось. Наверное, остались Бахчисарай и степные города Крыма. Там осталась красивая природа. Или, допустим, то, что нельзя испортить — горы. Та же Ай-Петри, тож же Кара-Даг остались красивыми. Море уничтожено полностью.

“Необычные прохожие”

Сейчас Скиф говорит, что не готов возвращаться жить в Крым, даже если он будет деоккупирован. По его словам, за годы оккупации полуостров слишком сильно изменился, и потребуется много времени, чтобы разобраться с последствиями российской политики.

— Прошло уже много лет, и даже выросли дети, которые не знают, что Крым был украинским.

Он допускает, что мог бы приезжать туда как гость: посетить знакомые места, увидеться с друзьями, может, в будущем встретить старость. Но жить там снова пока не готов — “слишком больно”.