Закрыть списки политзаключённых? Что ответили правозащитники на идею Ольги Токарчук

Списки политзаключённых должны оставаться закрытыми, потому что так будет лучше для самих заключённых, их родственников и для работы правозащитников. На эту тему на стриме Еврорадио рассуждала блогерка и экс-политзаключённая Ольга Токарчук.

Мы спросили у правозащитников из центра “Весна” и инициативы Dissidentby, насколько такое предложение выглядит оптимальным и эффективным.

Анонимные списки и отсутствие доверия к правозащитникам

Блогерка считает, что для того, чтобы говорить о репрессиях, необязательно публиковать сотни фамилий. 

“Гораздо важнее знать общее количество политзаключённых и регулярно озвучивать эту цифру. Что меняется от того, что человек знает 800 фамилий? Их всё равно никто не перечисляет ежедневно в эфирах, а для большинства людей такая информация не несёт практической пользы”.

Ольга Токарчук считает достаточным, чтобы широкий круг людей знал лишь общую статистику, без поимённых списков.

“Если кому-то нужна информация о конкретном человеке, он может обратиться в профильную организацию. Там смогут проверить, кто обращается, можно ли ему доверять, и при необходимости предоставить сведения о конкретном политзаключённом”.

По словам Ольги, ей понятны страхи людей, которые не хотят информировать правозащитников в случаях, когда против их близких начинаются репрессии.

“С одной стороны, это может привлечь внимание и помочь. С другой — люди задаются вопросом, не ухудшит ли это положение их родственника в колонии. Поэтому они вынуждены взвешивать все плюсы и минусы и решать, что в конкретной ситуации принесёт больше пользы, а что может создать дополнительные риски”, — считает блогерка.

Правозащитники не считают анонимные списки рациональным решением

Мы попросили правозащтников прокомментировать озвученные Ольгой мысли об анонимных списках политзаключённых.

Марина Косинерова, представительница инициативы Dissidentby, которая публикует список политзаключённых по своей методологии подсчёта, считает, что идеального способа публикации данных о политзаключённых не существует.

“Здесь не будет идеальной схемы, при которой мы будем иметь максимально полную информацию. Поэтому правозащитники (разные сообщества) пытаются найти и нащупать что-то, что работает”.

На сайте инициативы есть возможность отображать некоторые случаи репрессий анонимно. 

“Конечно, анонимные дела вызывают меньше доверия, а неполными данными можно манипулировать, но это решение мы принимали, исходя исключительно из царящей атмосферы страха и регулярного запугивания людей силовиками”.

Анонимность не влияет на срок и условия содержания людей, но аргументы правозащитников не всегда оказываются сильнее работы целой системы. 

“Анонимность позволяет людям сообщить о деле и знать, что правозащитники всё зафиксировали и что их близкий человек не остаётся за пределами всех процессов. Для нас важно сохранять этот контакт с нашей аудиторией и с теми, кому мы помогаем”.

Правозащитница считает, что чем шире набор инструментов, через которые удаётся получать информацию о репрессиях, тем яснее становится общая картина, пусть и с определёнными погрешностями. 

“Но при этом сохраняется ситуация, когда публичность не влияет на условия содержания, а каждый кейс является свидетельством ситуации с правами человека в Беларуси.

Как все могут видеть, даже после освобождения люди из непубличных дел используются пропагандой и силовиками для выявления сетей помощи, а также подвергаются дальнейшим репрессиям. Остаётся только один нюанс — никто об этом не знает”.

Юрист “Весны” Павел Сапелко считает, что публичность списка политзаключённых — важный инструмент в работе правозащитников. У правозащитного центра есть свой публичный список и своя методология подсчёта политзаключённых.

“Когда мы говорим просто о сотнях или тысячах политзаключённых, репрессии превращаются в абстрактную статистику. Но за каждой цифрой стоит конкретный человек, его история, его судьба. Именно лица и истории репрессированных помогают показать реальный масштаб происходящего и не позволяют обществу воспринимать репрессии как нечто нормальное или привычное”.

Власти и пропаганда постоянно пытаются поставить под сомнение реальные масштабы политических репрессий. Если исчезнут конкретные имена и истории, будет гораздо проще утверждать, что проблема преувеличена или что этих людей вообще не существует.

По словам Сапелко, необходимость существования таких публичных списков политзаключённых обусловлена несколькими причинами.

Первая — само по себе признание человека политзаключённым не является основанием для давления, жестокого обращения или пыток. 

“Государство и без того прекрасно знает, кого оно преследует по политическим мотивам. Многие люди сталкиваются с пытками, бесчеловечным обращением и давлением ещё до того, как получают статус политзаключённого, а иногда и вовсе без такого признания”.

Вторая — в современном мире скрыть информацию практически невозможно. 

“Как бы белорусские власти ни пытались засекретить репрессии, имена задержанных и осуждённых всё равно становятся известны. Нередко правозащитники узнают о таких людях раньше СМИ, но рано или поздно эта информация всё равно появляется в публичном пространстве. Поэтому даже если правозащитные организации откажутся от открытых списков, имена политически преследуемых людей никуда не исчезнут”.

При этом публичность не является обязательным условием для получения помощи. 

“Если человек или его родственники просят не разглашать информацию, мы их выбор уважаем. Существуют разные форматы взаимодействия. Мы можем получать сведения о репрессиях, использовать их для внутреннего учёта, статистики и оказания помощи, не публикуя данные конкретного человека. Никто не заставляет людей становиться публичными и никто не «записывает» их в политзаключённые против их воли”.

Юрист не считает, что закрытие списков может повысить доверие к правозащитникам и увеличить количество обращений от пострадавших.

“Если человек доверяет правозащитной организации и хочет сообщить о репрессиях, он может сделать это уже сейчас, в том числе конфиденциально. Основная проблема зачастую заключается не в недоверии к правозащитникам, а в страхе перед самой репрессивной системой. Люди опасаются не того, что правозащитники раскроют информацию, а того, что следы передачи этой информации могут быть обнаружены силовиками”.

По опыту “Весны” заметно, что количество обращений зависит прежде всего от общей ситуации в обществе. Например, когда произошли случаи освобождения политзаключённых, многие родственники стали чаще обращаться с просьбой сделать дела своих близких более заметными и публичными, надеясь таким образом увеличить их шансы на освобождение.

Но влияет ли публичный статус политзаключённого на уровень давления в местах лишения свободы? Сапелко говорит, что тут нет однозначного ответа. 

“Иногда влияет, иногда нет. Мы знаем множество случаев, когда люди подвергались пыткам и жёсткому обращению ещё до признания политзаключёнными. Есть и такие заключённые, которых правозащитное сообщество по разным причинам не признало политзаключёнными, но они всё равно находятся под серьёзным давлением”.

Более того, существуют случаи, когда человеку создают особенно тяжёлые условия содержания именно по политическим мотивам уже во время отбывания наказания. И тогда возникает вопрос о признании его политзаключённым именно из-за характера обращения с ним в колонии.