"Они хотели, чтобы я не имел будущего". История экс-политзаключённого Никиты Золотарёва

Никиту Золотарёва задержали в Гомеле на второй день после президентских выборов — 11 августа 2020 года. Тогда ему было 16 лет.

19 марта 2026 года уже 21-летний парень был среди 15 политзаключённых, депортированных из Беларуси после визита спецпосланника США Джона Коула. Как и многие, он оказался в незнакомом месте, за границей, без документов.

Единственный документ, выданный ему в Беларуси, — это справка, подтверждающая личность гражданина без прописки. Как говорит Никита, по ней даже сигареты в магазине не продадут.

1 декабря 2026 года должен был стать последним днём заключения Никиты Золотарёва. И то не факт. Буквально за месяц до депортации, 17 февраля, на парня завели новое уголовное дело по статье 411 часть 1 (“Злостное неповиновение сотрудникам исправительного учреждения”). По этой статье ему могли добавить ещё до двух лет лишения свободы.

О том, как прошли почти 6 лет в заключении, от воспитательной колонии до тюрьмы строгого режима, Никита рассказал Еврорадио.

“Показывали фотографии моей девушки и предлагали сотрудничество”

— Каким ты помнишь 2020 год?

— Я был в шоке от всего происходящего. Никогда бы не подумал, что так могут поступить с подростком, который даже не имел права голосовать. Мне не дали закончить учёбу, получить специальность.

— Можешь вспомнить обстоятельства своего задержания?

— 11 августа 2020 года я был дома, родители на работе. Звонок в дверь. Я пошёл открывать, и меня сразу ударили в грудь. Я был в тапках и майке. Меня начали запихивать в багажник машины. Наш сосед позвонил моему отцу и сказал, что какие-то люди приехали и заталкивают сына в багажник.

Повезли в отделение. Там мне не дали объясниться, начали избивать. Из отделения я уехал в реанимацию.

Выписали очень быстро, буквально на следующий день, потому что им нужно было предъявить мне обвинение в качестве подозреваемого, чтобы взять под стражу. Из больницы повезли сразу в ИВС.

Позже адвокат Никиты подал жалобу об избиении сотрудниками милиции, но в этом не нашли состава преступления. Уже в суде Никита заявил, что его били не только в августе, но и 29 декабря в гомельском СИЗО. Также он рассказал, что ему в СИЗО не давали таблеток (у него эпилепсия).

Никиту судили вместе с 28-летним Леонидом Ковалёвым и 25-летним Дмитрием Корнеевым за события 10 августа 2020 года. По версии суда, Ковалёв изготовил два “коктейля Молотова”, перевёз их в центр города и спрятал в одном из дворов. Во время митингов он подыскал исполнителей своего плана — Корнеева и Золотарёва. Мужчина передал им взрывчатое вещество, чтобы они подожгли стену дома, а затем стал убеждать их совершить поджог городского автобуса или автозака. На пути молодые люди встретили военнослужащих и бросили “коктейли” в их сторону. Ковалёв и Золотарёв свою вину не признали, а Корнеев признал частично.

Но эксперт подтвердил, что я в этой беседе не участвую, мой голос не был идентифицирован. В итоге они начали брать свидетелей из ниоткуда и подговаривать их давать фальшивые показания.

— А почему ты вообще тогда вышел на улицу?

— Я поехал к отцу, он в тот день был на рыбалке. Днём мы с матерью оформляли документы в военкомате. Мы поздно приехали, а я потом решил поехать к отцу порыбачить.

Я не готовился к протестам и даже не знал, что они будут проходить. Уже на подъезде к городу увидел много милиции и от прохожих узнал, что это связано с выборами.

— Ты тогда интересовался политикой?

— Вообще не интересовался. Знал, что есть какие-то президентские кампании, но интересы у меня были совсем другие: как учиться дальше, как строить будущее. У меня была девушка, я хотел жениться.

— Что стало с той девушкой?

— Она отказалась от меня. На неё давили сотрудники ГУБОПиК и КГБ. Она передумала меня ждать. Сейчас у неё уже своя семья, муж, дети.

Кроме того, когда я был под стражей, ко мне в СИЗО приходили сотрудники КГБ и ГУБОПиК. Показывали фотографии моей девушки и предлагали сотрудничество: я должен был выступить свидетелем в суде и оговорить людей. Я отказался. Тогда они начали давить, что я останусь без неё и её тоже посадят.

— Каких людей они просили сдать?

— Сдавать было некого. Они говорили: “Будут люди, тебе нужно явиться и сказать, что всё было так-то и так-то”. Хотели, чтобы я оговорил и своих подельников по их другому делу.

“Они хотели, чтобы я просто деградировал”

— Сначала ты был в колонии для несовершеннолетних, а потом в тюрьме. Можешь сравнить условия?

— В воспитательной колонии очень жёсткое обращение. На подростков максимально давят, создают невыносимые условия, доводят до суицида. Отбирают передачи, не отдают письма. Заставляют ходить в столовую строем с песней, маршировать.

Заставляют убирать туалеты — если кто-то отказывается, на него пишут рапорт и сажают в изолятор. За плохие оценки в школе тоже бьют. Приходишь из школы в отряд, и там тебя бьют.

— Чем школа в колонии отличается от обычной?

— Там все ходят строем по пять человек. Там придумали систему “рапортичек”: тебе нужно выделиться на уроке, чтобы получить плюсик. Нужно было собрать 100 баллов за день. Это использовалось для соревнований между отрядами: к какому отряду приедут родственники на день открытых дверей.

У меня было особое положение и повышенное внимание: частые обыски, постоянные доклады и проверки. Эта характеристика перекочевала и во взрослую колонию.

— Что было дальше?

— Я приехал в Могилёв, в ИК-15. Там я пробыл меньше месяца, меня сразу закрыли в ШИЗО и дали понять, что здесь я не задержусь — повезут на строгий режим в тюрьму города Жодино.

А там камерная система. Работы нет, посылок и свиданий нет, переписка плохая и постоянно сажают в ШИЗО. Нарушения создают искусственно. Например, не застегнул верхнюю пуговицу на костюме — пишут рапорт о нарушении формы одежды и садят на 15 суток.

— Ты считал, сколько всего времени провёл в ШИЗО?

— Очень много. По закону через 15 суток тебя должны выпустить в камеру, но они делали иначе: срок подходит к концу, они пишут новый рапорт. Например, за пыль. У меня находили пыль на дужке кровати или соринку на полу — и продлевали ещё на 15 суток.

Так за один раз я пробыл в ШИЗО в камере метр на три 142 дня. Условия очень тяжёлые: там холодно, из вещей только зубная паста, щётка и мыло. В камере ничего, кроме умывальника, нет: ни кровати, ни радио, ни книг, ни писем. Запрещено всё, даже курить или пить чай. Целыми днями просто ходишь по камере.

— Как ты коротал время?

— Мечтал, придумывал головоломки, сочинял стихи. Занимался спортом: отжимался, приседал. Мог поспать, чтобы время быстрей прошло.

Когда было очень скучно, мог начать убираться: возьму тряпку, вымою пол с мылом — вот час и прошёл. И так день за днём.

Оказаться в Литве стало для меня шоком: растерянность, всё непривычно...

— Ощущаешь ли ты изменения в себе за эти шесть лет?

— Этот опыт изменил моё мышление и логику. Эта ситуация кардинально меня поменяла. Я начал больше радоваться жизни, задумываться о будущем, видеть моменты, которых раньше не замечал.

Я понял, что в тех местах самое главное было — остаться человеком. Не сломаться и не уподобляться тем, кто так со мной поступил, а именно белорусским властям. Сохранить себя.

— Что тебя больше всего удивило на свободе?

— Технологии, интернет, искусственный интеллект. Столько нового! Люди изменились, общаются по-другому. Появились новые сленговые слова, значения которых я до сих пор не знаю.

— Какие у тебя планы на будущее?

— Сначала выучить язык: английский и литовский. Потом устроиться на работу, чтобы был заработок. Хочу завести семью. Может, оно сейчас и рановато, нужно самому адаптироваться, но всё равно хочется, чтобы рядом был кто-то, с кем могу чувствовать себя хорошо, заботиться о ком-то.

— Тебе нравится в Литве?

— Здесь классно, очень красиво. Мне после тюрьмы всё нравится, лишь бы была свобода.

— На видео после освобождения ты сказал: “Я такой заботы даже в детстве не видел”. Что ты имел в виду?

— Родители постоянно работали, у них не было возможности уделять мне столько внимания. Они меня любили и любят, я не ходил “бедным и оборванным”, но такого, как здесь, не было.

Я увидел, что совершенно чужие люди могут так искренне заботиться и помогать.