Спустя полгода после освобождения Кирилл уехал воевать: “Для многих я — где-то в Европе”

“Я всё равно приехал бы сюда, но по другому сценарию. Обновил бы паспорт, забрал бы аттестат и другие документы, которые могли бы пригодиться”, — рассказывает Еврорадио бывший политзаключённый Кирилл Балахонов, который сейчас воюет в Украине.

22-летний уроженец Буда-Кошелёво с декабря 2025 года служит оператором БПЛА в белорусском подразделении 1514, входящем в состав управления “Спецподразделение Тимура” ГУР Министерства обороны Украины.

За шесть месяцев до этого, в июне 2025 года, его освободили после двух с половиной лет заключения и вывезли в Вильнюс после переговоров представителя президента США Джона Коула с Лукашенко.

— Мне казалось странным, почему именно я оказался [в числе освобождённых], ведь были другие люди, которые тоже могли выйти. Мне оставалось спокойно досидеть ещё пять месяцев. Я считал себя этого недостойным. И это чувство сохраняется до сих пор, — делится Кирилл.

Привыкнуть к “обычной жизни” не получилось

После заключения представления Кирилла о войне не совпали с тем, какой она оказалась в реальности.

— Когда я ещё был в тюрьме, преобладали артиллерия, танки, штурмовые действия. Сейчас это война дронов.

Для меня нет ничего сверхтяжёлого в военной службе. Когда едешь на войну, понимаешь, что тебя могут убить. Поэтому трудности, связанные с ротациями, меня не слишком пугают. Так же, как и сама их продолжительность. Сколько скажут — столько и буду находиться на позиции.

После освобождения Кирилл не поддерживает связь с родственниками. Многие из его знакомых даже не знают, где он находится.

— Для многих я где-то работаю в Европе. А где именно — это секрет.

Я с семьёй почти всегда был в контрах. Я и сам по себе такой человек, а лет с двенадцати начал сепарироваться. Никто из моего окружения не понимал моих взглядов. Ещё в 18 лет я говорил некоторым людям, что хочу уехать в Украину, но многие восприняли это несерьёзно.

На случай, если я погибну, я позаботился лишь о том, чтобы с моим телом поступили так, как я хочу. Это одна из вещей, о которых нужно подумать перед тем, как ехать на войну. Я хочу, чтобы меня кремировали, а не хоронили. Я слишком свободолюбив, чтобы меня запечатывали в земле.

“Больше не буду таким, как раньше”

Пока Кирилл находился в Вильнюсе, он проходил медицинское обследование, занимался документами и легализацией. Так получилось, что уехал он уже после получения литовского вида на жительство. Паспорт у него аннулирован, поэтому это единственный документ, который сейчас у него есть.

Также Кирилл говорит, что пытался осмыслить полученный опыт, но “ничего не обнаружил”.

— Когда уже побывал на войне, понял, что больше не буду таким, как раньше. То, что я видел, сильно повлияло на меня психологически. Когда человек 24/7 находится под обстрелами, мозг начинает адаптироваться, вырабатывать паттерны, которые потом влияют на гражданскую жизнь. Ты почти перестаёшь проявлять эмоции, становишься более грубым и безжалостным.

Я и так после тюрьмы стараюсь почти не общаться с людьми. Я замкнулся в себе. Во время войны — так же. Здесь отношения больше строятся на сотрудничестве.

Я понимаю, что если привяжусь к человеку и с ним что-то случится, то могу морально этого не выдержать.

Кирилл не видел для себя перспектив, если бы остался в Литве. У парня нет на руках аттестата о базовом образовании.

— Моё будущее выглядело бы как постоянная работа на стройке. Ну, буду так работать 10–15 лет. А что дальше? Литва, кажется, и красивая, но язык было бы сложно выучить.

Когда Кирилл не находится на позиции, он занимается документами в Украине, а также спортом, читает книги. Иногда решает рабочие вопросы.

После колонии у Кирилла осталась привычка не доверять людям. Иногда проскакивают тюремные жаргонизмы вроде “нары” или “шконка”. Из хорошего — привычка просыпаться в шесть утра, “как штык”. “А так, хорошего там мало, хорошее только в людях”.

Кириллу до сих пор иногда снится колония.

— Такое странное ощущение. Потому что там она часто мне снилась, и это не вызывало никаких эмоций. А здесь, когда это происходит, я просыпаюсь в поту, это какой-то кошмар — будто я снова там. Странно, ведь я там никогда не жаловался, а просто сидел. Я больше вспоминаю людей, которые до сих пор там находятся.